Выпила шоколадку и съела сладкий чай. На минутку стало легче. Но все равно в груди поднимается оно – томление. Вырывается – я сдерживаю. Опять – отвлекаюсь. И маюсь, маюсь, маюсь.

Ничего не хочется. Из доступной. Еще чаю? Кого послать в магазин? Не то, не то. А чего же я так хочу сейчас?! Рассердиться? Закричать? Можно. Но опять временно. Обнимите меня крепко-крепко, а я буду плакать, выть и биться всем телом бессильно. А потом я усну в руках счастливым спокойным сном.

Вечер. Город. Настроение ровно-хорошее. Мои самые любимые забытые места. Только мои. Мне и хорошо, и ровно. Я закрыта до предела. Прекрасный защитный механизм, который так легко спутать нелюбовью, безразличием. Отлажен чудесно, работает как часы. Вот мои часы уже идут своим ходом.

Но прокралась в комнату мама. Мы любим фильмы. Этот я никогда не смотрела. С Высоцким не в главной роли. Он и она. Он поверил каким-то сплетням о ней, ушел. Женили на другой. Потом он искал ее – нашел. В санатории с душевным расстройством. Он потерял ее опять среди больниц и лечебниц. Он приехал в их город и увидел только как сносят их дом, безжизненно стекают обои, которые он когда-то клеил. И никакого хэппи энда. По рассказу «Дурь».

Из-за глупости, усталости, бессилия. Ну задержался из-за важного разговора, не спланировал время. Ну расстроилась на фоне гормональной перестройки, говорила. Право глупо, право дурь. И навсегда.

Как в Обыкновенном чуде:
Эмилия! Ведь это верно? Ведь вас зовут Эмилия?
Да, меня зовут так. Но, сударь...
Эмилия!
Черт меня побери!
Вы узнаете меня?
Эмиль...
Так звали юношу, которого жестокая девушка заставила бежать…
Не смотрите на меня. Лицо обветрилось…
Я вижу вас такой, как двадцать пять лет назад.
Проклятие!
Вы целовались с ним на балконе!
А вы танцевали с дочкой генерала.
Танцевать прилично!
Черт побери! Вы шептали ей что-то на ухо все время!
Я шептал ей: раз, два, три! Раз, два, три! Раз, два, три! Она все время сбивалась с такта.

Страшно.

Вру о том, что мне все равно. Сейчас я все порчу. Своим навязчивым устремлением. Может, веду себя как ребенок. Раздражаю нытьем, глазами с морем вопросов. Отойти, дать время. Но нам плохо и пусто. Нет? Я не знаю как избыть, поверить, отпустить.

Непреложна вера в то, что мы подошли слишком близко и испугались. Вместо того, что пуститься в это всецело. Стать совсем одним до конца, до самого дна. Нас слишком много ранили, мы слишком сильно этого боимся. Исколоты целиком, чтобы принять это еще раз, страх животный всепоглощает. Мы вместе и это ничто не изменит. Заслон, баррикада, замок, и шваброй подперто, в нашем случае – это грабли. Я говорю глупости? Не трогает? Значит все правильно. Но это трогает меня. Тупая, ноющая боль. Бессилие, слабость. Хочется просто лечь головой, грудью на стол. Склониться совсем. Идя пешком, рано, без завтрака хотелось замерзнуть, онеметь.

Ошиблись только в одном – выборе места. Не наше, чужое, тесное, детское. Хочется нашего, равного. Соседям все равно, все равно школе, футбольному полю, детскому садику, Невскому проспекту.

Мне так хочется лежать с тобой, обнявшись и молчать. Осознавать боль, близость, спокойствие, обретение.

Когда кто-то уходит остается только пара пустых вешалок.

Утренняя дорога обсыпана детскими перчатками. Розовые, зеленые, грязные. Болтаются на ветках и оградах. Наверное будут мерзнуть ручки, родители буду досадовать. Теряют рукавички и мальчики, и девочки, абсолютно все.

Идти никуда не хочется, только спать.

Когда мне было 5 лет, мне нравился Боярский.
Когда мне исполнилось 8 – мне стал нравиться Миронов. Я поняла, что одна удачная роль в развлекательном фильме не делают ни актером, ни мужчиной.

Что бы я хотела делать?

Мечтать о чем-нибудь счастливом. Дым растворялся в пролете лестничной площадки спокойной пустотой. Мои мысли унеслись в мир желанных людей, событий, состояний. Вот я улыбаюсь, смеюсь, что-то упоенно рассказываю. Пространство несуществующих фотографий.

Такого мира нет, даже в сознании. Не знаю, что сделает счастливой безмятежной. Но если подойти ближе, присмотреться, то картинка начинает проступать. Откуда-то издалека, где закрыта, замазана, забыта, похоронена. Я. Мы. Бессловесные вместе. Память или мечты. Я хочу.

Проекты. Новости.

Вечером мне хочется забраться на диван с ногами в каком-нибудь кафе, читать книжку и пить вкусный кофе. Кто (из полутора человек, которые читают эту чушь) хочет пойти со мной? Или, хотя бы, знает кафе, где можно забираться с ногами на диван?))

«Выкладывай, что у вас там за агентурная сеть! Почему вдруг среди ночи мне пишет непонятный мальчик?! Не лезьте в мою личную жизнь! Ты же знаешь, что я люблю только его! Одного! А он любит меня. Теоретически. И больше мне никто не нужен».

Так бы я начала свой сопливый роман. Потом моя подруга отпирается, разворачивается стремительный диалог, со слезами, криками. Потом мы миримся и обнимаемся. Но нет. Еще одна жалкая книжонка а-ля Бриджет Джонс не убьет пару тысяч деревьев. Если я и решу, то это будет что-то глубокое, психологичное и с печальным концом. Естественно. Думаю, обязательно приплету мою влюбленность в С., которую я вчера трепетно вспоминала. С этого начался мой нелепый журнал, и думаю, еще много-много чего. Встречи, места, события: милые сердцу скандалы, непонятные фильмы, сериалы, другие люди, нелюбимые, неправильные.

Часто я разглядываю людей на улице, всегда. Отмечаю кого-то, что-то. Странное, также, у меня промелькнуло желание выйти замуж за Ходорковского, когда я увидела его фотографию в газете «Метро». Смотрю и думаю: «Я бы вышла за него замуж». То же самое про Хабенского. А пока остается К. Ох уж эти сорокалетние мужчины.

На улице идет дождь
Я боюсь лишиться работы
Но упорно ничего не делаю
Потому что не хочу

Жажду интимной связи
Обычной, половой
Но упорно ничего не делаю
Потому что опять боюсь

Я боюсь рыжих мужчин
Что преследуют меня каждый год
Но упорно ничего не делаю
Потому что они мне нравятся

Я хочу ярко жить
Может, заняться рисованием
Но упорно ничего не делаю
Потому что не знаю что

Офис. Все вернулись с выставок и командировок, теперь опять чувствую себя как на вокзале. Хотя в моем углу светло и безопасно. Но стыдно вот так порочно ничего не делать. Ну, а разве виновата? На сегодня моя инициативность исчерпалась и хочет спать. Или читать книжку про мальчика Лодьку, которая кажется бесконечной как жизнь. По крайней мере, это самое лучшее, чем можно заняться в обед. И уже даже совсем не хочется идти с кем-то есть, чтобы наладить дружеские отношения. У меня есть книжки, что намного более интересно. О, что я такое говорю?... Вот так становятся синими чулками и старыми девами!

Я влюбляюсь редко, но странно. Обычно медленно и только в тот момент, когда я уже точно чувствую, что мне никогда никто не сможет понравится. Я долго ношу в себе пустоту, легкое разочарование, скуку и безразличие. Этот коктейль не бурлит, не загорается от спички, его пары не надо вдыхать через трубочку и дырочку в салфетке. Это как чай, который пьешь каждый день. И только иногда он обжигает тебе язык. В мире остаются магазины, бананы, шоколад, фильмы и труд.

Только странным образом вдруг какой-нибудь игнорируемый доселе субъект начинает медленно занимать мысли. Происходит это волнами, незаметно и подло. Сначала кофе, а потом непозволительно много о нем думаешь и возвращаешься в хорошем настроении. Но сразу забываешь. Дальше немного больше ждешь следующей недели, косишься на него, держишь во внимании. Потом опять кофе, и еще чашечку. Болтать вдруг оказывается интересно. Обязательно нужно вспомнить как целовались как-то в беседке давно. Но нет, это еще не то. Все равно можно не ответить на звонок, не перезвонить позже, говорить глупости, долго не видеться, обниматься без энтузиазма.

Но потом настает момент - он встает и уходит стремительно. Чувствуешь себя отвергнутой и начинаешь - желать, страдать, болеть, думать. Да, это тот самый момент. Мучительно хочется вести себя так же как раньше, но не получается. Мучают страхи, которые зародились после того неудачного. Все важно, каждое слово, вещь, звонок, трепет. И есть уже не хочется, и спать.

Случилось нечто смешно-страшное со мной сегодня.
Я украла значок.

Мое утро прошло совсем обыденно. Каша-сыр-кефир-все дела. И вот уже мои ботиночки в метро, я в них, прижимаюсь к надписи «Не прислоняться», читаю газетку. Вскорости, замечаю рядом с собой каких-то немецких прыщавых подростков. Кудрявенький стоит ко мне спиной и со своим небольшим рюкзачком. А на рюкзачке у него значок. Обычный потрепанный черный значок с надписью. И, О боги, он расстегнут. Протяни руку, отцепи - и он твой!

Я воровато оглянулась - народу куча. Тетка рядом читает книжку, какой-то пацан делает вид, что спит. И я потянулась в каком-то странном азарте. Не отцепляется. И жду. На меня уже косится дед, думаю, ну сейчас они подумают, что я пытаюсь у него кошелек стащить или еще паспорт… А мне вне никак не удается его аккуратненько стянуть. А мальчик все ближе и ближе подвигается ко мне со своим рюкзаком, мой шанс, пока он совсем близко, волнение, и! – и вот значок у меня уже в руке.

И я стою довоооольная. Улыбаюсь, чувствую себя как никогда женщиной. Просто свечусь. Значок в кармане брюк. И взрослая, на каблуках, я тороплюсь в офис. За свой компьютер, рабочий стол и мучительное ничегонеделанье.

Сегодня за омлетом с гренками и книгой Крапивина я сделала престранное для себя открытие. Бумажный листа ватмана, оказывается, называется так, потому что его создал Ватман! А я понятия никакого об этом не имела. Просто в книжке мальчик Лодька начал делать шаблон для шифровки на «ватманском» листе, я никогда прежде не встречала такого склонения. И мысль моя завертелась, понеслась по просторам загадок и немых вопросов к себе. Склонение «человеческое» - как «пугачевский», «путинский», «петербургский». Прилагательные о первой «п» патриотичны, правда.

А я все сижу, попивая свой молочный коктейль с бананом, и думаю, кто же такой был этот Ватман? Должно быть наш человек, советский, всенепременно, и фамилия вполне могла принадлежать репрессированному профессору… Но не нет! Какое разочарование он - Whatman!!!! Уотмен! Джеймс Уотмен! Досада меня берет.




Трамвай по рельсам прот, как черепаха,
И старый ватман спит, как бегемот.
Кондуктор лает, как собака:
«Пройдите, граждане, впирод!»
В. Смирнов

Раньше в 15.20 по ОРТ всегда показывали мультики. Мне больше всего нравился тот, в котором дети катались на американских горках и попали в какой-то волшебный потусторонний мир. Кажется, у них был единорог. Сегодня какой-то «мутный» 15ый день луны. Он и правда начался с крови, шприцов, больниц, ожидания и молодого врача. Мне очень понравилась его футболка. Она напомнила мне о тех днях, когда я отмечала Ханукку и Шаббат. И мне это очень нравилось. Правда, я чувствовала себя ворующей чужое веселье. Но как я хотела быть нелишней.

Еще 4 часа и никаких мультиков. Серость и скука, внутри и снаружи. Ну вот опять я ною. Нет, мне просто хочется поцелуев. Осмысленных, неторопливых, наполненных. Чтобы они раскрывались на моих щеках, глазах, шее… как цветы. Обаяние и тепло.

Сегодня первый раз в жизни меня прищемило дверьми в метро. Я панически боялась этого с детства. Сначала со старыми турникетами, потом вот с вагонами… Казалось, это должно быть ужасно больно. Сразу ломается кость, ты падаешь, плачешь, кровь… Сегодня я слушала музыку громко или отвлеклась, задумалась - «осторожно двери закрываются» осталось за кадром. Себя уже поймала сплющенной еще с парой людей. И я смеюсь! Совсем не больно и не страшно! Какой груз двадцатилетнего страха растворился в громкой музыке!....

I hate the way you talk to me,
and the way you cut your hair.
I hate the way you drive my car,
I hate it when you stare.
I hate your big dumb combat boots
and the way you read my mind.
I hate you so much it makes me sick,
it even makes me rhyme.
I hate the way youre always right,
I hate it when you lie.
I hate it when you make me laugh,
even worse when you make me cry.
I hate it when youre not around,
and the fact that you didnt call.
But mostly I hate the way I dont hate you,
not even close
not even a little bit
not even at all.

Ездила я летом в Финляндию.

За мной прибыло транспортное средство, классифицируемое как маршрутка, с лысым водителем, который сначала был очень мил, потом слишком мил...

На Ленинском проспекте на место рядом со мной забрался человек-мужчина. Его провожало людей столько, сколько не было на похоронах Сталина... Ехали мы с ним, смотрели в окошко. Кажется, его звали Игорь или Кирилл, какое-то из моих нелюбимых имен. Я не помню как мы разговорились, о чем болтали. Зато я хорошо запомнила как ругалась на границе с водителем из-за того, что мы пропускаем уже десятое транспортное средство вперед. Предолжила маржу разделить на всех. А Игорь-Кирилл ругал меня за вспыльчивость, даже склочность, я училась отстаивать свои права, может быть, первый раз в жизни.

Потом он угощал меня кофе за евро. Он не храпел, я не люблю храп. Спал на моем плече, я спала на его. Нет, конечно, большую часть времени я не спала, но старательно делала вид. Такая приятность. Кажется, мы держались за руки. Оказалось, его девятнадцатилетняя жена была беременна вторым ребенком. Говорил, что любит ее. А что говорили о нас остальные пассажиры! Не знаю. Они смотрели что-то про дьявола с Пачино. Водитель отпускал сальные шуточки. Мы продолжали обниматься.

Утром Игорь улетел в Барселону, а я улетела в объятья Д. О, нежный и кроткий Д.!

Мне так грустно сегодня. То ли от солнца, то ли контрастной радости. Ведь радоваться совсем нечему! Но я смеюсь. Мне кажется, я все время ною и переживаю. В 22 меня мучают климактерические перемены настроения! Старая, старая зануда! Я сегодня ехала на работу и думала, что как хорошо быть уже старой. Ничего не надо делать, никуда не надо бежать, чего-то добиваться. Кого-то. Еще я думала, какой большой и красивый Васильевский остров внутри.

А иногда мне одиноко. Шла вчера по ТЮТовской лестнице и с каждой ступенькой это чувство все больше и больше душило меня. Может, от собственной дистанцированности, может, от близости прошлого.

Потом я шла по Невскому, может, что-то купила. Тут же поругала себя за это. Мне хочется столько всего! И совсем ничего не хочется одновременно, но я иду в магазин, смотрю на эти вещи. Иногда глупые, иногда дорогие. «И не потому что мне хочется позавтракать, а потому что так надо…»

Сегодня мне приснилась очень красивая девушка. Высокая и очень стройная. Длинные волнистые светлые волосы. Она знала, что она красива. Она была с М., я ревновала немного. Просто так, из самолюбия. Хотя, в реальной жизни, думаю, М. было бы достаточно меня. Но мне не достаточно М. Я тоже хочу быть такой красивой. Тонкой и завораживающей. А не гномом в смешной шапке. «Я, конечно, не умею всего этого носить…»

Перед глазами встают картины разоренного Нью-Йорка. В Empire State Building выбиты стекла. Темно, черно-бело, бегают крысы. На улицах бомжи, городские сумасшедшие. Огонь. Хаос и разруха. Консервы.

По квартире радостно бегает черепашка, она приносит мне палочку и виляет хвостом. Как собачка. Розовое. И новогодняя елка.

Я сижу на работе допоздна. Страшно выходить на улицу в темноту. Всего пара кварталов, но страх пронизывает каждую секунду пути. Качается фонарь. Скрипит. Дома страшнее, одиночество. Холод выбирается из души наружу, обволакивает ладони, потом плечи, грудь, голову, живот. Обнимает и целует, замораживая кожу, она шелушится, краснеет, жжет. Как последний танец с Патриком Суэйзи. Медленно останавливается. Все.

Рабочий день течет. Радостно. У меня хорошее настроение. Шампанское. Не хочу перебрать, запиваю чаем. На работе надо вести себя прилично. Делать ничего не хочется. Не буду. А чего хочется? Основной вопрос «школы». Поток сознания. Цветочки я сегодня получила. Последнее время очень полюбила цветы. Теперь я настоящая девочка. Раньше мне казалось пустой тратой денег. Теперь я думаю, что это какой-то витальный признак расположения, внимания. От людей, которые мне не нравятся – неловко.

Все болтают, никто не хочет работать. Я не одна такая. Я просто пишу. Набираю текст. Иногда у меня появляется ощущение, что если я буду вот так писать, и писать, то что-то откроется во мне. Я что-то про себя пойму. Никогда не пишу достаточно долго. Орхидеи. Проснулось какое-то мгновенное чувство нежности к Х. После цветочков, но до шампанского. Они так готовятся, что-то планируют. Приятно. Окружающие дамы что-то брюзжат и брюзжат. А мне все нравится.

Так чего же все-таки хочется? Купить что-нибудь? Съесть?
А оказывается...